Вестник IV международного театрального фестиваля «Подмосковные вечера» №1


25.11.2012

Первая собака

Трагедия-ритуал «Макбет. Только первая собака знает, почему она лает», театр «Titowak», Иран

Этнические ритмы, яркие ткани: белый, черный, красный; бамбуковые трости и соломенные жгуты — все это помогает иранским актерам создать на сцене подобие зороастрийского ритуала «Zaar». У многих народов сохранился обычай избавляться с помощью трансового ритуала от злых духов, обитающих в человеке, который является своеобразной психотерапией, дарующей очищение, освобождение. В спектакле «Макбет. Только первая собака знает, зачем она лает» причудливым образом сочетаются разнообразные идеи. Основное полотно действа – это ритуальные танцы с характерными ориенталистскими мотивами. Яркие национальные костюмы, символические аксессуары. И сквозь это этническое полотно проглядывает сюжетная линия пьесы «Макбет» Шекспира. По словам режиссера спектакля Эбрахима Пошткухи эта пьеса оказывается близкой по духу иранской культуре, населенной мифологическими персонажами, поэтому три английские ведьмы легко превратились сценически в «злых духов», в дивов из персидских эпосов.

По задумке режиссера, Макбет должен пройти определенный жизненный путь, соответствующий пути начала и конца ритуала Zaar, и в конечном итоге к нему приходит очищение от содеянного. Если шекспировский Макбет оправдания не получает: «Кто начал злом, тот и погрязнет в нем», то иранский герой проходит своеобразную инициацию, после чего сознание его меняется. В конце спектакля из его рук выпадает глиняный кувшин и по всей сценической площадке разлетаются жемчужинки как символ освобождения от греха.

Яркая мимика, картинные движения, мизансцены как череда разных «стоп-кадров». Явное предпочтение отдается не тексту, а визуальному эффекту. И действительно каждая мизансцена-кадр – это четко выверенное сочетание цвета ткани и пропорции человека относительно пространства. Особенно хороши сцены злодеяний героя, где он разными способами убивает своих жертв. На сцене обязательно присутствует красная ткань как тривиальный символ пролитой крови. Сначала это огромное алое полотно, под которое попадает жертва и исчезает в его складках, в другой мизансцене ткань обворачивается вокруг тела, создавая впечатление отрубленной головы, или красный шарф вытягивается из-под одежды, наподобие человеческих внутренностей.

Цвета и аксессуары в спектакле четко соотносятся с церемонией: в белую одежду заворачивают человека, над которым проводят ритуал, бамбуковой тростью «выбивают» из тела, так называемый, «священный ветер», существуют еще «медная жаровня» для «божественного огня». В действе не используется лишних предметов, каждый предмет на сценической площадке сакрализуется и наделяется целым спектром функций. Красная ткань может служить и перегородкой, и одеялом, и плащом – так или иначе формирует мизансцену. Трость легко превращается в крючок или палку для защиты. Еще одна интересная деталь — длинный, плетеный из соломы жгут. В скрученном виде он работает как «сидушка» или подкладывается под стопы, что позволяет актеру бесшумно скользить по сцене. Раскрученный жгут перекидывают между собой, имитируя нападение или защиту. Актеры показывают высокий класс сценического движения, мастерски выполненные акробатические трюки.

Хотя режиссер спектакля и знаком с актерской техникой Михаила Чехова, но нас не покидает ощущение, что иногда на сцене показывают мыльную оперу. Это касается жанрово-семейных юмористических сценок. Зрители шумно выказывали одобрение – именно здесь иранский театр и российский зритель нашли понимание: народный юмор понятен без слов. Спектакль шел без перевода, и повезло только тем, кто хорошо помнил сюжет шекспировской пьесы, а остальные зрители, преодолевая интеллектуальное напряжение, к концу спектакля вышли в бодрый транс. Отсутствие перевода повлияло также и на то, что название спектакля расшифровать не удалось: как пословицу о «первой собаке» применить к тексту Шекспира.

Екатерина Харитонова

?ОПРОС

Не знаешь языка, и весь спектакль в голове происходит сознательная работа. Ты как будто угадываешь, что происходит. Поэтому было интересно. Спектакль интересен с познавательной точки зрения, мы совершенно не знакомы с их культурой, это что-то совершенно новое.

Молодая пара

Честно говоря, я ничего не понял. То есть мне было любопытно посмотреть на другую культуру, когда еще придется увидеть иранский театр!? (улыбается) Они очень старались, это видно. Но как-то это было не близко.

Сергей

Актер – это возмездие

«Я не Раппапорт» Эрба Гарднера, Театр на Малой Бронной, Москва

В зале погас свет, и раздался голос режиссёра с просьбой отключить мобильную связь, вежливый, но весьма убедительный. А потом и сам Лев Дуров появился под аплодисменты и уже лично спросил зрителей, точно ли они выключили свои телефоны, уверены ли они в этом. Так запросто, по-приятельски, как будто вышел просто поговорить, и вдруг вспомнил, что надо бы рассказать историю и посетовал на свою излишнюю болтливость, не раз выходившую артисту боком. Легко, непринуждённо спектакль начался.

Перед нами кусок жизни Ната Майера, мойщика с автозаправки и слегка официанта, но, как он сам позже представляется: «Меня зовут Никто и имя мне — Никак». Вполне по-актёрски. Да и действие происходит «где-то» в Нью-Йорке. В каком-то парке, может быть, в Центральном, что не так важно, две скамейки, двое не юных мужчин и непрекращающийся разговор, а точнее монолог одного. Почти, как у Олби в «Случае в зоопарке» — читающий газету среднестатистический консьерж Мидж (Борис Быстров) и слегка безумный, пристающий с расспросами и бесконечными рассказами, большая часть из которых выдумана, Нат Майер (Лев Дуров), каждый раз представляющийся новым именем. «Кто ты такой зависит от обстоятельств – сегодня ты берёшь одно имя, завтра другое»,- объясняет он Миджу. Кто он – аферист, местный пожилой сумасшедший, которому нечем заняться? Или, может быть, действительно колумбийский шпион? «Зачем ты всё время выдумываешь? Есть в тебе хоть что-то правдивое?» — спрашивают Ната и Мидж, и его дочь Клара, уставшие от его бесконечных перевоплощений. «Зачем ты лезешь в драку, к кому ты опять пристал со своими россказнями, зачем рассказываешь про вьетнамскую войну, зачем всю жизнь играешь в игру «Я не Раппапорт», как будто ты ребёнок и твердишь «я в домике», зачем?»

Потому что он – актёр. Не по профессии, а по призванию. Для тех, кому достаточно за одну жизнь сыграть лишь одну роль, Нат представляется вралем и выдумщиком. Но он живёт, только пока играет. Формула актёрской природы: ты играешь — следовательно, ты существуешь.
Предмет разговора предельно понятен и касается всех – мы состаримся и когда-то будем мало кому нужны, а жизнь между тем будет идти и идти. И что делать, когда ты оказался в таком положении, а вокруг произрастают насилие и несправедливость? Ответ у Ната Майера имеется – необходимо бороться, бороться до последнего, даже, когда нет сил. Если больше некому заступиться за девушку, если больше некому вступиться за права стариков, которых выгоняют с работы практически без выходного пособия, то, значит, нужно взять палочку, назваться Тони с тростью (очередной выдуманный образ) и идти объясняться с ковбоем-наркодилером, который как минимум втрое тебя моложе и на две головы выше. В сцене с Ковбоем «босс» Тони и замечательно подыгравший ему Мидж — «Джек из Миссури» приходят на «разборку» в плащах и чёрных очках. Это комично, и трогательно одновременно. И каким же, чёрт возьми, выглядит убогим пышущий здоровьем и молодостью «ковбой» рядом со «стариками». В спектакле «Circo Аmbulante»Театра Наций Лия Ахеджакова выходит на авансцену и призывает всех быть свободными и ничего не бояться, в «Я не Раппапорт» Лев Дуров под эгидой несуществующей организации «Возмездие» идет защищать права угнетённых стариков. Поколение великих, как можно уже сегодня их назвать и даже без пафоса, прекрасная эпоха борьбы и веры в справедливость, по крайне мере так сейчас кажется, уходит безвозвратно. Голос её слабеет, руки её дрожат, но она всё равно кричит, оттуда, из прошлого, кричит о чём-то таком, что сегодня нельзя произнести без лёгкой иронии. Ну а что поделать, если ты в восемьдесят лет существуешь моложе тех, кто годится тебе во внуки. И слёзы у тебя настоящие, и глаза пронзительные, и кровь горячая и сыграть ты можешь даже телефонную книжку. Не зря верзила Ковбой (Пётр Баранчеев) удивляется: «Откуда вы только такие взялись, инопланетяне?» Да, это сегодня немного, как жизнь на другой планете.

Не важна эпизодическая история, не важно место действия, не важна биография героя, которой в спектакле почти что и нет. Всё выдумано, а из настоящего у Майера только дочка Клара (Екатерина Дурова), которая замечательно и точно ему подыгрывает в прямом смысле (как актриса и дочь) и в переносном (не желая того, участвуя в небылицах Ната), да сосед «по скамейке» Мидж. Но и Клара устала. Играть у неё нет ни сил, ни желания. А на упрёки папы, что она сдалась, что теперь он будет вести войну в одиночестве, тихо, но твёрдо отвечает: «Я не Раппапорт, папа». Не юному, но юному Нату предлагается несколько вариантов дальнейшего развития событий: либо он переезжает к дочери, либо в дом престарелых, либо заканчивает навсегда со своей «придурью». Ну а как с ней можно закончить, если эта «придурь» и есть твоя жизнь? Сцена разговора папы и дочки прекрасно сыграна, просто и искренне и с глубиной, которая появляется, когда на свет выносится что-то очень личное, и полное ощущение, что это разговаривают не Нат с Кларой, а Дуров со своей дочерью.

Актёр умирает дважды. Иногда человеческая оболочка ещё есть, а актёр в ней уже совершил свою «последнюю гастроль». Но словно опустевший сосуд, который без содержания тает на глазах, без игры, невозможен Нат. И так хочется ему ещё поговорить, оттянуть момент, когда придётся замолчать навсегда, что он приникает к отмахивающемуся от него Миджу, только вышедшему из больницы после знаменательной «разборки» с ковбоем, заглядывает ему в глаза – сейчас ещё чуть-чуть поговорю, совсем немножко напридумываю, последний раз, а потом. Но тот уходит из парка, оставив Ната в одиночестве. «Моя малейшая ошибка, и я оказался бы в дурдоме,» — говорит Майер. Но хорошие актёры играют точно и редко ошибаются.

Наталья Масленцева

?ОПРОС

Одно то, что я вижу Льва Дурова вживую на сцене – уже счастье. Даже не верится.

Елизавета, учитель русского языка и литературы

Спектакль мне не очень нравится, если честно просто скучно, но досмотрим из уважения. Дуров- актёр хороший, но молодые… Разве они играют? Так, выходят, заходят.

Аноним

У меня сильнейшее впечатление! Я плакала, это всё так актуально, так и происходит в жизни. Старость – это как болезнь… Все мы ею заболеем.

Татьяна Никитична

Жалко было, когда Дуров упал, так хотелось врезать этому Ковбою.

Лена, 13 лет

Ты или я, я или ты?

«Я и ты» Генри Фаррелла, театр «Битеф», Белград, Сербия

Воистину макдоноховские отношения двух женщин были представлены сербской командой. Кто из этих двух постаревших сестер — «королева красоты» из одноименной пьесы Макдонаха, а кто несчастная, замученная ею мать, долго думать не приходится. Только вот соперничество в постановке завязано не на родовой, кровной ненависти дочери к матери, но на зависти одной сестры к другой. История о тщеславии и его последствиях в виде неуравновешенной психики Джейн, а также о славе и жертве во имя ее в виде покалеченной жизни Бланш.
Система ценностей, явленная в спектакле, ограничена тщеславными мечтами двух актрис, которые позволяют удерживать в иллюзиях созданный ими мир. Мир шкатулок, нарядов, кукол, алкоголя, самолюбование, а вместе с тем и самобичевание – это суть актерской профессии. Спектакль как бесконечная процессия переодеваний. Все, что снимается, кидается на пол, все, что надевается, берется из общей кучи. Не то что бы творческий беспорядок, скорее бабская небрежность. Действие — дефиле, разворачивающееся на поле бесконечного противостояния двух сестер.
Ломанная музыка, поставленная на повтор, старомодные костюмы джентльмена, его спутницы и клоунада в начале спектакля создают легкий игровой стиль. Немного сентиментальное начало напоминает нам историю ностальгического путешествия в звездное прошлое Джинджер и Фреда у Феллини. Однако путешествие к лучам славы героинь является только в их воображении. Шаркая в тапках, бесконечно поправлять свою дикую прическу или же на инвалидном кресле сидеть в вечерних туфлях – вот удел актрис, подтверждающий абсурд жизненных обстоятельств, заставляющий этих женщин существовать на одной жилой площади.
В самом названии спектакля есть некое противостояние, несложная иерархия, выстроенная во взаимоотношении актрис, где «Я» повествователя, ведущего противопоставлено ведомому «Ты». Первенство, конечно, за Джейн, обращающей действие в балаган, являющейся двигателем всей постановки. Однако это не мешает в финале ей скрутиться в клубок и долго просить помощи у истерзанной ею сестры.

Екатерина Кострикова

?ОПРОС

Желательно поставить возрастной цензор. На спектакле было много детей, на мой взгляд, этот спектакль совсем не детский.

Альбина, работает в суде

Актрисы молодцы, пытались все вытащить на себе. Режиссерский ход – с бесконечными переодеваниями — интересно, зал переживал, замирал, правда, кто-то спал… Зал был бы в диком восторге, если смог бы понять текст. Это очень сложно на одних эмоциях играть спектакль, без понимания.

Врач-стоматолог

Продюсер, селектор программы фестиваля Алексей Литвинов

Я человек привлеченный, не сотрудник театра. Потому у меня нет некой истории, связанной с театром. Но фестиваль родился не на пустом месте, у фестиваля есть свое прошлое. Другой вопрос, что его направление изменилась. Идея фестиваля проста: фестиваль должен внести новую жизнь в «ФЭСТ», преобразить привычное для мытищинского зрителя пространство. Здесь собрались порой не новые спектакли, получившие симпатии зрителя, которые пользовались особой любовью у зрителя в своих городах. Мы думали о том, что нравится зрителю, но это не значит, что мы идем на потребу зрителя. Мнение зрителей, вкус зрителей не обязательно должны совпадать с мнением жюри. Они профессионалы, у них есть некие критерии. Но это совершенно неважно в рамках этого фестиваля, потому что все участники уже в своем роде победители, они все любимы.

Первый и последний

«Марютка и поручик» по Борису Лавреневу, театр ФЭСТ, реж. Александр Каневский

Это спектакль-мюзикл. Музыка Александра Луначарского звучит в записи, но в некоторых сценах ее исполняют сами артисты. Педагог по вокалу Валерия Возная рассказала, что когда началась работа над спектаклем, многие не умели играть ни на каких инструментах и осваивали их в процессе репетиций. Хореография в спектакле (местами импульсивная) к концу постановки бледнеет. Отряд красногвардейцев мощно заявляет о себе, впервые появившись на сцене: он движется вихрем по пескам Каракума и совершает набег на киргизский караван. Но во втором действии, когда Марютка поет частушки, простонародно пританцовывает, актриса Ульяна Чеботарь дотошно повторяет одинаковые движения. Здесь танец приобретает уже давящий утомительный характер.
В постановке три героя: Марютка, Поручик (Дмитрий Полянский) и Хор. Время от времени, по очереди в хоре определяются корифеи. Это и актер Павел Конивец, читающий текст «от автора». Его роль местами становится так органична, что не вызывает ни малейшего ощущения «третьего лишнего». Это и Игорь Калагин — первый офицер, убитый Марюткой, а еще это актриса Наринэ Осипова. Ее сцена, где она становится на мгновение роковой красавицей-цыганкой, — один из самых ярких моментов. Осипова, выстукивая каблуками цыганские ритмы, припадет к полу и будто впивается в него пальцами, напряженными до исступления. Обессиленная невозможностью быть с возлюбленным, когда тот покидает ее, она силиться встать, собирая всю волю в хрупкое девичье тело.
Тема моря — лейтмотив. Как только зритель оказывается в зале, первое, что он видит на сцене, — огромную металлическую волну. Длинный кусок белой ткани на протяжении спектакля перевоплощается из паруса в барханы, в морские волны, обвивает обнаженных героев, как последнее препятствие на пути зародившегося между ними чувства, становится их любовным ложем и, завершая круг, снова белеет парусом, роковым лоскутом, последним, что видит Поручик.
Мюзикл сильно отличается от оригинального текста. Лавренев показал выживание красных в пустыни: как разграбили караван, бросив киргизов на верную гибель посреди холодных песков. Убийство часового за то, что тот упустил «добычу». Красные «жрали» плов «жадно, быстро, давясь». У Лавренева – война. У драматурга Юрченко жизнь красногвардейцев — вдохновенная, яркая, жизнеутверждающая.

Марютка Ульяны Чеботарь вовсе не мечтающая революционерка, строгая в отношении своих убеждений, но робкая девушка, оказавшаяся в новых для нее жизненных обстоятельствах. Актриса показала уверенную в себе Марютку, даже чересчур бойкую. Зачастую жеманная, пытающаяся «выдавить» из себя угловатость и неотесанность, она кричит, бегает по сцене, бросается на поручика с поцелуем, предпосылкой которого должен бы быть ряд событий: первый разговор, первый взгляд глаза в глаза, впервые возникшая между ними нежность, нарастающее влечение поцеловать своего Робинзона. Когда Марютка увидела приближающийся парус, она обняла своего поручика в страхе потерять его. Испуг, что у нее отнимут самое дорогое, заставляет ее взять винтовку и нажать на курок.

Елена Рожкова

Драматург Юрий Юрченко: «Мне принципиально, что в финале Марютка убивает его не потому, что на приближающемся боте офицеры, «белые». У нас другая история, и это не Лавренев. Сегодня нам неинтересно, белые они или красные, для нас и те, и те — русские. Они на острове и Маша уже не снайпер, она забывает, что война; иначе, в чем смысл любви? Он открыл в ней женщину, он переродил ее! Но, когда появляется сила извне, вступает разница культур. Они уже вместе не будут. Ее выстрел – инстинктивная попытка оставить его с собой на острове. Это романтическая история, откровенная».

!МОНОЛОГ

Игорь Шаповалов, художественный руководитель театра «ФЭСТ»
Проблема как раз ни в том, что мы находимся «на отшибе». На отшибе было бы гораздо проще, легче. Главная проблема как раз в том, что мы находимся в непосредственной близости к Москве. На маршрутном такси до Медведок всего 10 минут. И любой московский театр, и любое времяпрепровождения житель города может выбирать. Поэтому нам приходится выживать в условиях коллосальной конкуренции. Москва — огромный мегаполис с огромной машиной развлечения. Конечно, есть такой момент, что ехать никуда не нужно для жителей Мытищ. Но это спорный вопрос, зачастую сама поездка входит в комплекс развлечений. Этакий променад.
Несколько правил, которые мы положили в основу своей деятельности. В первую очередь, ориентация на зрителя. Лабораторная деятельность есть, но она не должна исключать зрителя. Потом мы называем себя семейным театром. На спектаклях должно быть интересно трем поколениям. Каждый следующий спектакль выбираем в какой-то совершенно другой эстетике — другой жанр, другой способ существования, другая литература, другая культурная традиция.

Над газетой работали:
студенты 4–го курса театроведческого факультета
Российского университета театрального искусства (ГИТИС)
Екатерина Кострикова, Наталья Масленцева,
Елена Рожкова, Екатерина Харитонова
Шеф–редатор Павел Руднев
макет, фото Виктор Луганский
рисунок Екатерины Костриковой

Комментарии закрыты